Меню
18+

Газета «Жизнь Югры»

03.11.2016 15:23 Четверг
Категория:
Если Вы заметили ошибку в тексте, выделите необходимый фрагмент и нажмите Ctrl Enter. Заранее благодарны!
Выпуск 89 от 03.11.2016 г.

Во имя памяти без вины виноватых (Наталья Стоматова (Лаишевцева)

Мои родители Лаишевцев Николай в возрасте 22 лет и Лаишевцева Таисия Яковлевна, 21 год, были раскулачены и вывезены из пос. Наваринка 5 марта 1930 г. В то время у них было уже две дочери Таисия 2,6 года и Анастасия 11 месяцев. Отец в то время был на строительстве города Магнитогорск. Маму с двумя детьми вывезли из посёлка одну, с семьёй деда Лаишевцева Семёна Степановича и бабушки Лаишевцевой (Филатовой) Палагеи Ивановны, их сыновьями Митрофаном и Антоном

В 1937 году родился мой второй брат Валентин. Мама ездила и на покос, и на рыбалку, и зимой на корчёвку, заготовку дров. Родители решили строить дом, купили сруб, вместе вечерами и ночами работали на стройке. В этом доме, после войны, родилась я. Дом был светлый и уютный. Я не знала, что это мой родной дом, но он мне нравился из всего посёлка. Потом уже мама сказала, что это наш дом. Продать его пришлось потому, что там каждый год вымерзала картошка, как только не пытались сохранить, жгли костры, но всё было бесполезно. Из леса, из соймы приходил заморозок и вся ботва замерзала в середине лета. Картошку приходилось покупать. Купили дом на другой стороне улицы, в сторону Оби. Он мне казался тёмным, наверно из-за черёмухи, растущей за окном, да и окна были не так высоко от земли.

В доме было три комнаты, из них одна – тёплые сени, а из большой комнаты отец сделал ещё и маленькую спаленку. На кухне была русская печь, которую сделал Валентин. Он также слепил её из глины, потом мы на ней грелись зимой и играли. Печь была просторная. Была ещё голландка или «камин», а в спальне стояла железная печь – «буржуйка». Отец перегораживал комнату, уже будучи больным. Напротив нашего дома стоял пустой барак, бывший клуб. Мы там играли, полы были новые и крашенные. Рядом был тоже пустой дом, раньше в нём жили Смолины. Мы – дети, решили там играть, старшая и заводила была Верка Дьяченко. Мы подмели пол, всё там помыли и решили затопить печь. Когда взрослые увидели, что из трубы идёт дым, выпроводили нас и закрыли на замок. Мы любили бегать на берег и встречать рыбаков, когда они приезжали с рыбалки. В неводниках было много рыбы, она была ещё живая, мы залезали в неводник и рассматривали рыбу. Рыбаки смеялись и шутили. На берегу стоял старый плашкоут, нам он казался большим и высоким. Мы взбирались на него и играли в путешественников. Там же, мы играли в прятки. В колхозе был свой катер «Рычаг», белый и красивый. Мотористом был на нём Андрей Крейсман. Мы любили наш «Рычаг» и гордились им, бегали встречать и провожать его. Отца я помню плохо. Запомнился он мне в длинном гусе-малице, стоящим среди кухни или сидящим за столом на углу скамейки. На кухне, в углу, у нас был стол и вокруг него, вдоль стены, широкая лавка. Отец садился на углу этой лавки, угол которой был скруглён, так как рядом располагалась дверь в комнату. На лавке стояли два чурбака, один побольше и пониже, а другой повыше. На них сидели мы с братом Сергеем. А лицо отца я не помню, он был темноволосым. Родителям было трудно, они работали, а нам, детям, было хорошо, мы не знали, что мы дети «врагов народа». В посёлке были все равны, все были переселенцы. Жили там же ссыльные немцы Думбрауф, Руф Крейсман. Первое время медика не было и в больницу ездили за 30 километров в Нижние Нарыкары. Потом приехала такая же ссыльная Екатерина Пантелеевна Козак с Ольгой, шустрой черноглазой дочкой. Она быстро вошла в наш детский коллектив. Помню, мне было четыре года, младшего брата ещё не было. У меня не было куклы, а у Зинки была красивая большая кукла. Я до сих пор удивляюсь, как могла мать Зинки сказать: «Молись Богу, чтобы Зинка умерла, я тебе тогда отдам куклу». И я молилась на западне в кухне рядом с бабушкой. Но бабушка молилась, чтобы мама приехала с операции. Ей делали операцию аппендицита в Берёзове. А мне нужна была кукла. И что удивительно, весной, когда мама ещё не приехала, а Зинка умерла и мы с бабушкой ходили её провожать. Мне казалось, что Зинка лежит высоко, мне было не видно её. Потом я поняла, что я была маленькой, а стол высокий, и на нём стоял гробик с Зинкой, ей было тоже около четырёх лет. Но куклу мне не дали, её отдали Люське Кузнецовой. Зато приехала мама и привезла мне куклу, которую сшила сама. У неё были тряпичные руки и ноги, и пришита к тряпичному туловищу голова. Однажды я её потеряла. Искали всей семьёй, и отец, и мама, и бабушка. Утром обнаружили её сидящей в малине. То была радость!

Перед войной в Лапоры привезли староверов, в основном женщин с детьми. Они отказывались работать, тогда приехали с комендатуры, чтобы отобрать у них детей и увезти их в детский дом. В посёлке стоял ужасный плач, плакали и кричали дети, рыдали матери. Но детей отобрали, посадили в сани и увезли в Шайтанский детский дом. Тогда матери объявили голодовку. Победа была на стороне матерей и их решили отпустить, что было с детьми, неизвестно, и навряд ли их отдали.

Держали коров, но должны были сдавать молоко в колхоз, телёнка тоже, дома он был только месяц, потом его тоже сдавали в колхоз. Во время войны отец не был на фронте, так как ему сделали операцию на кишечнике и он не подходил к призыву. Отец работал на лесоучастке и на рыбалке, заготовляли кедр для винтовочных прикладов и ловили рыбу, всё отправляли на фронт. Мама рассказывала: «Очень голодали, придёшь с работы, а ребятишки сидят на печи и тянут, что есть хотят. А в доме ни крошки хлеба. Ладно, была норма муки. Заварю им эту муку, мучную кашу-клейстер. Они довольные, поедят и спать, и так до следующего вечера». Рыбу ловить для себя не разрешали. Как-то поехали за Обь, за черёмухой, нарвали черёмухи, так их поймали, посадили на целый день, а черёмуху всю отобрали. Вокруг посёлка были поля, садили картошку, сеяли рожь и овёс. Эти поля были когда-то тайгой, их разрабатывали колхозники, корчевали лес и копали землю. Всю зиму заготавливали дрова для пароходов, складывали их в поленницы вдоль берега. По Оби тогда ходили пароходы на колёсах-лопастях. Очень красиво было смотреть на реку вечером, когда мимо плыл пароход. Он был белый и светился огнями, с него доносилась музыка. Мы – дети, любили на это смотреть, он приветствовал нас гудками. А когда пароход приставал к берегу, к нему бежали люди, несли кто ягоды, кто орехи и грибы, картошку, молоко, чтобы продать. На пароходе был магазин, можно было что-то купить. За время войны родители похоронили четырех детей: с 1939 года рождение в 1941 году умерла Фаина; с 1941 года рождения в возрасте 1 год и 9 месяцев умер Володя; с 1943 года рождения в полтора года умерла Зоя, в 1944 году девочка, которой даже имя не успели дать. Дети не доживали до двух лет. В посёлке не было никакой медицинской помощи, родителей гоняли на работу, не обращая внимания даже на то, что дома остаётся тяжело больной ребёнок.

Мы с младшим братом родились после войны, поэтому выжили, да и мама к тому времени стала работать в детских яслях. За девять лет, что я прожила в Лапорах, не умер ни один ребёнок, кроме Зинки Могильниковой. Детей после войны в посёлке было не мало. Нас двое; у Пашниных двое: Коля и Клава; у Смолиных четверо: Толя, Серёжа, Люся и Виталик; у Дьяченко двое: Любушка и Шура; у Первушиных: Вера, Томка и Нина – дочь Ивана Михайловича Пашнина. У Руф Андрея: Вася и Витя; у Думрауф: Ида, Нина , Ирма и Саша; у Коротаевых пятеро: Тома, Надя, Люба, Вера и Коля. У Катаевых ( он был продавцом): Вера и Валера. У Солкуцан Ивана: Витя и Алёша. У Солкуцан Андрея и Тамары сын Витя. У Кузнецовых Петя и Люся. У Рейсман: Гена, Маруся и Аня. У Балашовых – Вова (он жил с бабушкой и дедушкой). У Пестряковых: Юра и Галя; у Ратеевых – Коленька. У лесника Августа – сын Витька. Все мы росли дружной компанией. Как-то на особицу жили Коротаевы, так как были вольные. Мы зимой катались на санках и нартах с горки, на которой на высоком шесте находился флаг. Его было видно с реки идущим судам. А посёлок вырисовывался своими бараками на фоне неба, так как посёлок стоял на высоком берегу. Мы затаскивали нарты на гору, садились на них и катились вниз с горы до самой реки. На реке были проруби, огороженные деревьями. Одна прорубь длинная для скота, в ней поили коров и лошадей, а другая небольшая – из неё брали воду. Носили воду на коромыслах, и пока мама доходила до дома, вода в вёдрах покрывалась ледяной корочкой, на вёдрах свисали сосульки. А весной на этой же горке мы объедали молодые побеги сосны и кедра. Запах этих побегов я запомнила на всю жизнь. А ещё хорошо помню запах печёных шишек. Мама их пекла в печке. Была у нас своя жвачка. Жевали мы смолу с деревьев, окрашивали её цветными карандашами (сердечками) в разные цвета. Бегали в лес, за ледник, там была большая полянка и на ней росло много малины. Были в лесу и по другую сторону посёлка. Лес и вода, вот что нас окружало в детстве. Осенью любили скатываться со стогов соломы и кувыркаться в них. Они находились в поле, за коровниками. Электричества не было, и я любила смотреть, как мама вечером заправляла лампу керосином и зажигала фитиль от огня печи.

После войны мама работала в детском саду. Она была, и заведующей, и воспитателем. С ней вместе работали Мария Кузнецова и Рая Смолина. Помню, вечерами мама пела нам песни, русские народные и водила хороводы: «Во саду ли в огороде», «Ах вы сени, мои сени», «Дрёмушка» и т.п.

Материал подготовил к печати научный сотрудник
Берёзовского районного
краеведческого музея
Вертков А.М.

28 апреля 2003 года Наталье Стоматовой (Лаишевцевой) было выдано заключение о реабилитации.

Если среди читателей газеты есть те, кто может поделиться воспоминаниями о Лапорах, просим вас обратиться в Берёзовский районный краеведческий музей к Верткову А.М. (контактный телефон 89527135860).

Добавить комментарий

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные и авторизованные пользователи. Комментарий появится после проверки администратором сайта.

64